Владимир Сорокин
 | В эту статью нужно добавить как можно больше вкуснейшей копипасты. Также сюда можно добавить интересные факты, картинки и прочие кошерные вещи. |
 | БЛДЖАД! Эта статья полна любви и обожания. Возможно, стоит добавить немного критики? |
Современный русский писатель букв руками. Скандальную известность получил после выхода великого романа «Голубое Сало».
Содержание |
Творчество
Креатифф Сорокина характеризуется повышенной натуралистичностью, физиологичностью, обилием анально-фекальной тематики и обсценной лексики. Тем не менее, творчество Владимира Сорокина представляет собой отнюдь не поп-трэш, «чернуху», а относится к элитарной постмодернистской литературе, для него характерно множественное использование цитат и аллюзий, стилистически точное подражание различным штампам и стилям (соцреализм, русская классическая литература), с целью исказить их до крайности. Одним из наиболее популярных является сюжет книги «Норма», суть которой в том, что все советские коммунисты обязаны раз в день съедать свою норму прессованного говна. В разное время с Сорокиным пытались бороться «Идущие вместе» и фофудьеносцы, тем самым, впрочем, только сделав ему рекламу. Замечено, что с каждой новой книгой чернухи и зауми становится все меньше, а лулзов и тролленья поцтреотов — больше.
В последнем творчестве заметно смещение в потребительскую тематику, использование кокаина как главного составляющего и оси мира вокруг которой все и крутится. Алсо, вотка тоже не забыта.
Алсо, на отечественных имиджбордах большой популярностью пользуется замечательная копипаста, приписываемая Сорокину. Подпись "прислал:вован" крайне намекает и символизирует.
Избранные цитаты
Многие произведения Владимира Сорокина разобраны на цитаты, часто употребляющиеся в блогосфере.
- …И слава Богу! — цитата из повести «День Опричника». Может прибавляться в конце любой фразы.
- Гойда! Слово и дело! — оттуда же. Означает энергию и готовность к решительным действиям.
- Бабруйск
- Дорогие мои я и в Новом Годе сердечно прошу вас не убивайте меня не надо.
- Червие.
- Соки говн.
- Я тебя ебал гад срать на нас говна — цитата из книги «Норма», разгневанная матерная импровизация.
- Я в цека напишу! Я общественность растревожу! — используется в качестве пародии на чье то возмущение.
- А участок должен быть записан на нас.
- Вы не ученый а обдрисный мудак.
- Гной и сало.
- Я буду срать на вашу могилу. Срать и ссать.
- Рипс нимада, рипс лаовай (китайские ругательства)[1][2]
- Землеебы.
- Дрочить и плакать.
- Дорогой Мартин Алексеевич.
- А мы не бляди и торф не сраный гад.
- Дорогие ебаные гады.
- Топ-директ.
- Тип-тирип-по трейсу.
- За сисяры, товарищ, за сисяры!
- Покажи котлы гад дядя, покажи котлы.
- Я срал и ссал на этих вареных детей! Срал и ссал!
- Деятель, ёпт — одно из популярнейших выражений, употребляется чуть менее, чем во всех диалогах.
- Да, граждане судьи и вы, плоскомордые разъебаи, чинно сидящие в зале.
- Срать я хотел на ваш макет.
- А с табачком не просто было все мил человек.
- Молодчина - почти мужчина!
Избранное
Сахарный кремль. Кабак
Питейный дом «Счастливая Московия» на углу Неглинной и Малого Кисельного, принадлежащий крещеному еврею Абраму Ивановичу Мамоне, к восьми часам вечера уж полон разнообразнейшей публики.
Кого только не встретишь здесь! Земские копченые с опальной Трубной улицы и прилежащих переулков, мокрые наемники с трудовой биржи, целовальники из закладных контор Самотеки, учащиеся старших ступеней ремесленного училища № 78, студенты архитектурного института, китайцы с Троицкого рынка, отставные клоуны и акробаты с цирка на Цветном бульваре, спивающиеся актеры из театра Теней, торговки из соседних лавок, бульварные проститутки, наутилусы, палачи, глупенькие, сбитеньщики, калашники и просто пьяницы.
...
Мелькает-перекатывается в дыму табачном какой-то Пургенян, как говорят, известный надуватель щек и испускатель ветров государственных, бьют друг друга воблой по лбу двое дутиков, Зюга и Жиря, шелестит картами краплеными отставной околоточный Грызло, цедят квасок с газом цирковые: штангист Медведко и фокусник Пу И Тин, хохочет утробно круглый дворник Лужковец, грустно кивает головою лотошник Гришка Вец, над своим морковным соком склоняясь.
С воплями-завываниями вбегает в кабак Пархановна, известная кликуша московская. Толстопуза она, кривонога, нос картошкой, сальные пряди над угреватым лбом трясутся, на груди икона с Юрой Гагариным сияет, на животе за кушаком поблескивает позолоченный совок. Встает Пархановна посреди кабака, крестится двумя руками и кричит что есть мочи:
- Шестая империя!! Шестая империя!!!
- Иди поешь!- успокаивают ее ремесленные.
В злобном углу, где сидит местная земщина, подкопченная опричниками, крутится семейство балалаечников Мухалко. Шустрые это ребята, оборотистые, веселить и деньгу выжимать умеют. Говорят, когда-то в шутах кремлевских ходили, но потом их за что-то оттуда опендалили.
...
Вот распахивается дверь, входит злобно-приземистый, небритый, красноглазый затируха площадной Левонтий. Хрипит: - Однако, здравствуйте! - Однако, пшел на х !- в ответ доносится.
Скрипит зубами Левонтий, сверкает глазками красными, разворачивается, уходит. Не всех, ох, не всех привечают в «Счастливой Московии»!А «Счастливая Московия» продолжает пить, шуметь и бурлить до трех часов ночи. Едва пробьют часы 3:00, половые всех рассчитают, уйдут, уступая место крутоплечим вышибалам-ингушам. Те электрическими метлами потеснят подзагулявшую публику к выходу
Первый субботник. Обелиск
— Я... я каждый месяц делаю отжатие из говн сока. Папаничка, родненький, я каждый месяц беру бидон твой, бидон, который ты заповедал. И во второе число месяца я его обтираю рукавицею твоей. И потом мы, потом каждый раз, когда мамочка моя родная оправляться хочет, я... я ей жопу над тазом обмою и потом сосу из жопы по-честному, сосу и в бидон пускаю... — А и сосет-то она, Колюшка, по-честному, из жопы-то моей сосет по-честному и в бидон пускает, как учил ты ее шестилетней! — перебила Галина Тимофеевна, трясясь и плача. — Она мине сосет и сосала, Колюшка, и родненький ты мой, сосала и будет сосать вечно! — Потом... потом я каждый день, потом, я когда мамочка хочет моя родная оправляться, я сосу у нее из жопы вечно, — продолжала дочь, еще ниже опуская голову и начиная вздрагивать. — Я потом когда бидон наполнится, я его тогда на твою скамейку крышную поставлю, на солнце, чтобы мухи понасели и чтобы червие завелось... — А и чтобы червие, червие белое-то завелося! Чтобы червие завелося, как надобно, как ты наставил, Колюшка! — причитала старушка. — Потом я дождусь, пока червие заведется, и обвяжу бидон рубашкою твоей нательной, а потом в углу твоем постоит он и с червием... — А и с червием, червием белым-то постоит, чтоб хорошо все, как ты заповедал, Колюшка! — Постоит, папаничка, постоит, чтобы червие плодилось хорошо... — А и чтобы плодилося-то червие ладно, чтобы плодилося-то, чтоб поупрело все ладно, Колюшка ты мой! — После, папаничка, мой родненький, постоит бидон семь дней и дух пойдет, — вздрагивала плечами и всхлипывала дочь, глядя себе под ноги. — И тогда мы откроем со родной мамочкой бидон и там все полным, потому как наелись... — А и наелися-то, наелися, червие-то наелося говнами моими, Колюшка! А и наелися они и как ты заповедал, все мы исделали как надо! — Потом родная моя мамочка марлицу мне поручает, я эту марлицу-то обвяжу вкруг бидона, а потом переверну его и над другим твоим бидоном поставлю. И так вот делаю отжатие из говн сока у родной мамочки моей... — А и делает отжатие говн моих, Колюшка, делает все как надобно, родименький ты мой! — После, родной мой папочка, когда сок говн отойдет к вечеру, я раздеваюся, становлюся на колени перед фотографией твоей и из кружки твоей заповедной пью сок говн мамочки моей родной, а мамочка бьет меня по спине палкою твоей... — А и бью ее палкою твоей, Колюшка, бью со всей моченьки, а она сок говн моих пьет во имя твое, Колюшка, золотенький ты мой! — И так я каждый третий день пью сок говн мамочки моей родной, пью во имя твое, родной мой папаничка... — А и пьет она кажный третий день все как надобно, все пьет по-честному, Колюшка ты мой! — Дорогой папаничка, я пила, пью и буду пить, как ты велел, как ты велел, родной мой... — А и пила она, Колюшка, пила и будет пить по-честному, родненький ты мой! Во имя твое светлое будет пить сок говн моих, я тебе крест святой кладу.
Сергей Андреевич
Небольшая кучка кала лежала в траве, маслянисто поблескивая. Соколов приблизил к ней свое лицо. От кала сильно пахло. Он взял одну из слипшихся колбасок. Она была теплой и мягкой. Он поцеловал ее и стал быстро есть, жадно откусывая, мажа губы и пальцы.
Норма
Июнь, пиздец, разъёба хуева!
Насрать на жопу Волобуева!
Ебать блядей в пизду и в рот!
Говно всем класть за отворот!
Зашарили по карманам. Женька вдруг замер, открыл рот: — Еб твою мать! Он осторожно вытащил из кармана куртки растопыренную пятерню. Пальцы были выпачканы в норме. Женька обиженно чмокнул: — Во, бля,.. я ж выложить не успел… а этот хуй меня ногой. Пакет разорвался. И она жидкая была, хоть пей… Он держал руку перед собой. — А может не вся вытекла! — робко спросил Сергей. — Да какой там… — изгибаясь, Женька пальцами другой руки достал разорванный пакет — Вообще то не вся еще… — Ну и порядок. Чего такого. А куртку Людка твоя постирает. — Будем надеяться, — Женька посмотрел на пакет и тряхнул головой. — Ну ладно, делать нечего. Он подставил рот под дыру, сжал пакет ладонями. Жидкая норма потекла в рот. — Жек! Мож я сбегаю пока? А то закроют. — Давай. — Чего брать то? Пузырь или краснуху? — Пузырь. Сергей повернулся и бодро зашагал к магазину. Женька высосал из пакета норму и, скомкав, приложил его к пылающей брови. Моргать было больно, висок онемел, бок слабо ныл.
Вовка жевал котлету: — Мам, а зачем ты какашки ешь? — Это не какашка. Не говори глупости. Сколько раз я тебе говорила? — Нет, ну а зачем? — Затем, — ложечка быстро управлялась с податливым месивом. — Ну, мам, скажи! Ведь не вкусно. Я ж пробовал. И пахнет какашкой. — Я кому говорю! Не смей! Юля стукнула пальцем по краю стола. — Да я не глупости. Просто, ну а зачем, а? — Затем. — Ну, мам! Ведь не вкусно. — Тебе касторку вкусно было пить? Или горькие порошки тогда летом? — Не! Гадость такая! — Однако, пил. — Пил. — А зачем же пил, если не нравилось? Не сыпь на колени, подвинься поближе… — Надо было… Живот болел. — Вот. И мне надо. — Зачем? — Ты сейчас еще не поймешь. — Ну, мам! Пойму! — Нет, не поймешь. Юля доела норму, запила водой и стала есть из одной сковороды с Вовкой. — А может пойму, мам! — Нет. — Ну это, чтоб тоже лечиться от чего нибудь? — Не совсем. Это сложнее гораздо. Вот когда во второй класс пойдешь, тогда расскажу. — Аааа, я знаю! Это как профилактика? Уколы там, перке разные? Эт тоже больно, но все делают. — Да нет… хотя может быть… ты ешь лучше, не зевай… — А я когда вырасту, тоже норму есть буду? — Будешь, будешь. Доедай рис. — Не хочу, мам. — Ну, не хочешь — не надо, — Юля поставила полупустую сковородку на плиту, налила чаю. — Бери пирожное. Вовка взял, откусил, подул на чай и осторожно отпил.
День опричника
Встает Батя первым. Приближает к себе Воска. Вставляет Воск в батину верзоху уд свой. Кряхтит Батя от удовольствия, скалит в темноте зубы белые. Обнимает Воска Шелет, вставляет ему смазанный рог свой. Ухает Воск утробно. Шелету Серый заправляет, Серому — Самося, Самосе — Балдохай, Балдохаю — Мокрый, Мокрому — Нечай, а уж Нечаю липкую сваю забить и мой черед настал. Обхватываю брата левокрылого левою рукою, а правой направляю уд свой ему в верзоху. Широка верзоха у Нечая. Вгоняю уд ему по самые ядра багровые. Нечай даже не крякает: привык, опричник коренной. Обхватываю его покрепче, прижимаю к себе, щекочу бородою. А уж ко мне Бубен пристраивается. Чую верзохой дрожащую булаву его. Увесиста она — без толчка не влезет. Торкается Бубен, вгоняет в меня толстоголовый уд свой. До самых кишок достает махина его, стон нутряной из меня выжимая. Стону в ухо Нечая. Бубен кряхтит в мое, руками молодецкими меня обхватывает. Не вижу того, кто вставляет ему, но по кряхтению разумею — уд достойный. Ну, да и нет среди нас недостойных — всем китайцы уды обновили, укрепили, обустроили. Есть чем и друг друга усладить, и врагов России наказать. Собирается, сопрягается гусеница опричная. Ухают и кряхтят позади меня. По закону братства левокрылые с правокрылыми чередуются, а уж потом молодежь пристраивается. Так у Бати заведено. И слава Богу…
Сердца четырех
Девушка вскрикнула. — Не бойсь, больно не будет, — Коля расстегнул ее черную юбку. — Я беременна! — заплакала девушка. — То то я смотрю, живот… — Коля дернул юбку. — У меня мать больная, ребята, отец инвалид! Вы меня отпустите? — Отпустим, — кивнул док, роясь в инструментах. — Ваш… этот сказал — поебем и отпустим, а ребенка не заденем… ребята, я денег пришлю! — зарыдала она. — Поебем и отпустим, это точно. Ребенка не заденем. Это я гарантирую. Давай, — док подошел к столярному станку. Коля подволок голую девушку, они быстро зажали ее голову в деревянный тиски. Она громко закричала. — Да не бойсь ты, не больно ведь, — Коля слегка ослабил зажим. Док приложил к затылку девушки электрорубанок, включил. Девушка завизжала. На пол посыпалась костная стружка. — Все, все, — он выключил рубанок, осмотрел отверстие в затылке и стал расстегивать брюки. Девушка визжала, кровь тонкой струйкой протекла по ее спине. Док приспустил брюки, стянул трусы и направил свой напрягшийся член в отверстие: — Милая… Член вошел в череп девушки, выдавив часть мозга. Девушка замычала, засучила голыми ногами. — Милая, милая, милая, — док задвигался, облокотившись на станок. Девушка мычала. Кровь и мозговое вещество стекали по спине. Ноги ее судорожно задергались, в промежности показалась кровь, она выпустила газы. — Милая, милая, ми и ила а ая, — застонал док, прижимаясь лицом к станку. — Мы ебем наверняка, — улыбнулся Коля, перебирая инструменты. Док громко застонал и замер. Девушка молча дергалась. Док приподнялся, член его с чмокающим звуком вышел из черепа. Он подошел к табуретке, на которой стояла кастрюля. Коля подал ему обмылок и скупо полил воды из бутылки. — Ой, ой… — вздохнул док, неторопливо обмывая член.
И я вспомнил Дмитрия Ивановича Менделеева. Органическая геология — удивительная наука. Она скромная, скромнейшая труженица. Или генерал лейтенант Карбышев. Отважного советского генерала фашистские звери пытали в застенках многих концлагерей. В ночь на 18 февраля 1945 года фашисты вывели его во двор тюрьмы в лагере Маутхаузен и при двенадцатиградусном морозе обливали холодной водой до тех пор, пока тело советского патриота не превратилось в глыбу льда. Или поздний триас, брахиоподы, коммунистический инвентарный номер… как, собственно, и то, что по мере приближения температуры любого тела к абсолютному нулю изменение его энтропии, при изменении его любого свойства, тоже стремится к нулю. Но… нет!!! Нет!!! Не е ет! Ебаные! Не ет! Она хлюпала! Пиздой своей вонючей! Когда варили живьем ее троих детей! Живьем! Так полагают измененное? Нет?! Я спрашиваю вас! Так полагают про общее? Про сваренных детей?! Про ебаную? Как? Не слыхали? Антонина Львовна Мандавошина! Трясла мандой сначала под Харьковом! Потом на Волоколамском направлении! Потом в столице нашей Родины городе герое Москве! Жевала говно лет двадцать в комитете блядских, ссаных, сраных, хуесосовых советских матерей дочерей! Трижды тридцать три раза распроебаных! Задроченых до крови! Она показывала свою кислую, лохматую, червивую пизду! Медали, блядь! Ордена! Звания и заслуги! Почет, блядь! Уважение! Да я срал и ссал на твой горб! Я срал и ссал на твои сисяры потные! Я срал, ебал и ссал на мать твою, мокрожопую! Я срал и ссал на медали! Я срал и ссал на ордена! Я срал на вареных детей! Я срал! Я срал! Сра а ал! Сра а ал!!! — он закрыл рукой свое побледневшее лицо, помолчал, пожал плечами и заговорил вполголоса. — Его я тоже не понимаю. Совершенно. Ну, правда, ептэть, договорились с хозяевами, заплатили главному архитектору, заплатили сестре, выставили ванную в кухню, она позвала детей, Нине 9 лет, Саше 7, Алеше 3, напоили их кагором, вымыли, обрили, он их забил, потом выпотрошили, порубили и варили шесть часов, к утру было готово, он принес те самые солдатские миски и стали разливать, разливать, разливали часа два, триста семнадцать мисок, на доски поставили на веранде, легли спать, а в час он позвонил в часть и вот на ужин прислали две роты новобранцев, и я подумал, если она говорит, что он их забил, а он говорит, что живьем варил, значит он — говноборок! Говноборок! Говноборок! Говноборок! Хуило! Так бор нет? Хуило! Так бор нет? Хуило! Так бор нет? Хуило! Так бор нет? Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуио! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило! Хуило!
Из шкафа вынули верхнюю половину распиленного трупа мужчины и положили на стол. — В бараке его прозвали Гундосом, — заговорил Штаубе, вглядываясь в бледное лицо трупа, — всю жизнь он страдал тяжелой формой гайморита. Стамеску мне и молоток. Ему передали узкую стамеску и деревянный молоток. Несколькими ударами Штаубе вскрыл гайморовы полости на лице трупа. Из пробоин медленно потек зеленоватый гной. — Левая и правый! — громко сказал Штаубе. Слева к столу подошла девушка, справа подошел юноша. Они быстро разделись догола. Наклонившись над трупом, Штаубе высосал гной из левой гайморовой полости, подошел к девушке, прижался губами к ее губам и выпустил гной из своего рта ей в рот. Затем он высосал гной из правой гайморовой полости трупа, подошел к юноше и выпустил гной ему в рот. — Передавайте, — сказал Штаубе и пошел сквозь толпу к служебному входу. Две очереди стали выстраиваться к юноше и девушке.
Первый субботник. Прощание
«Так что же такое — родина? — подумал Константин, глядя на пробуждающийся, залитый солнцем лес, голубое небо и реку. — Что мы подразумеваем под этим коротким словом? Страну? Народ? Государство? А может быть — босоногое детство с ореховой удочкой и банкой с карасями? Или вот эти березы? Или ту самую девушку с русой косой?» Он снова вздохнул. Пронизанный светом воздух быстро теплел, ласточки кричали над прозрачной водой. Стояло яркое летнее утро. Да, да. Яркое летнее утро. Стояло, стоит и будет стоять. И никуда не денется.
Ну и хуй с ним.
Длинный. Толстый. Жилисто-дрожащий. С бледным кольцом смегмы под бордовым венчиком головки. С фиолетовыми извивами толстой вены. С багровым шанкром. С пряным запахом.
Голубое сало
Пастернак-1
Пизда
Взошла пизда полей
В распахнутом пространстве —
Пизда поводырей,
Печаль непостоянства.
Высокое зенит
Над замершей землею,
Он в воздухе звенит
Консолью неземною.
Но час пизды лесов
Нависшей бомбой страшен,
Сурьмяной кровью сов
Ольховый лист окрашен.
С пиздою темных рек
Столкнулся мир спокойный,
Пизда немых калек
Сменить ее достойна.
Пиздою диких псов
Она неспешно станет,
Тугую завязь снов
Лучом тяжелым ранит.
В пизде подробных гор
Движенья ужас ожил,
Долин слепой простор
Лавиной потревожил.
Уставший слушать бор
Пиздой гнилых скворешен,
Как рыцаря убор,
На крепости подвешен.
Растет пизда домов,
Дворов и переулков,
Пизда литых мостов
И виадуков гулких.
Задумалась пизда
Полуприкрытых ставен,
Ее узор всегда
Тяжел и музыкален.
Рояль, как антрацит,
Застыл пиздою черной.
Он в сумраке блестит
Пюпитром непокорным.
Огонь какой пизды
Проступит новой раной?
От лезвия звезды
Он ускользнет, упрямый.
Взойдет пизда путей,
Раскроются бутоны,
Нет места для гостей,
Все полночи — бессонны.
Пизда больных ветров,
Оплавленных огарков,
Распиленных дубов
Пиздой накрытых парков.
Примечания
- ↑ Китайские они чуть менее, чем на половину, слово "Рипс" к китайскому не имеет никакого отношения, это
фамилиямеждународное ругательство, появившееся в устной речи евроазиатов после Оклахомской ядерной катастрофы 2028 года. Происходит от фамилии сержанта морской пехоты США Джонатана Рипса, самовольно оставшегося в зоне радиактивного поражения и в течение 25 дней ведущего подробный радиорепортаж о состоянии своего облученного, умирающего тела. - ↑ А Лаовай - это вообще
иностранный турист чужак заморский чёрт, блджад!ты - ебанутый по голове, заткнись, сука !!! В конце книги (голубое сало, фраза оттуда)есть переводы слов, так вот, дорогой сука, там лаовай переведено как ЧУЖАК!!! ЧУЖАК, сука!!!11одинодино СУКА ! ЧУЖАК!
Ссылки
 |
[ + ] Владимир Сорокин имеет отношение к писанине, но ты же ниасилил?
|
||||||||||||||||||
|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|---|
|
|||||||||||||||||||
